Русским – по белому, белым – по черному...

В этом году 18 января исполнилось ровно 75 лет со дня прорыва блокады Ленинграда.

К этой дате особое отношение не только в Петербурге. Ее свято чтут ленинградцы, которых судьба разбросала по всей стране. Живут они и в Одинцовском районе. Сегодня мы публикуем беседу нашего корреспондента с Галиной Николаевной Шаюк, возглавляющей районную общественную организацию блокадников Ленинграда. В истории ее семьи блокада навечно оставила след великого горя и великого подвига...  

Текст Тамара СЕМЁНОВА, фото из семейного архива Галины ШАЮК

«Есть особые люди – они как фильтр, поставленный Богом в течение времени: эти люди очищают время»

Максим Кантор

Последний день рождения Галочки Шаюк перед Великой Отечественной войной отметили 27 января 1941 года. Ей исполнилось три годика. Семья жила в центре Ленинграда – в доме №45 на шестой линии Васильевского острова. 

«Потом дом разбомбили, а нас переселили в 49-й дом, на четвертый, последний этаж. Комната была просторная и солнечная, высокие окна выходили в сад, где стояла церквушка. При очередной бомбежке большой осколок снаряда разбил окно и упал на кровать, – рассказывает Галина Николаевна Шаюк. – «Зашить» огромное окно было нечем, и чтобы не замерзнуть, мы перебрались в пустовавшую 10-метровую комнатку в этой же квартире. Здесь топили печку-буржуйку, топили всем, что горело. Жгли мебель, книги. Отец работал на заводе имени Сталина, и до октября 1941 года у него была бронь, а в октябре ушел на фронт. Фронт был так рядом, что мама несколько раз ездила на городском трамвае повидаться с папой. А потом пришла похоронка – погиб 24 декабря. Ему было 34 года...»

Удивительно, но погибший подал своей семье весточку через много лет. В 1961 году поисковики обнаружили в Колпино смертный медальон командира отделения младшего сержанта Николая Васильевича Шаюк. Но никого из его родных в то время в Ленинграде не оказалось, и семья его старшего внука Александра случайно узнала о медальоне из интернета только в 2011 году в Одинцово...

«В том же году я поехала в Колпино поклониться земле, где пролилась кровь моего отца и всех, кто защищал Ленинград. В военкомате подтвердили сведения из интернета и сказали, что планируется установка обелиска с именами погибших здесь. Я порадовалась, но обелиска нет до сих пор. А ведь у многих была бы возможность положить цветы у родного имени», – говорит Галина Николаевна.

А вот на Пискаревском кладбище она кладет цветы именно к той траншее, где зарыты Алексей и 14-летний Валечка Беловы. Первый муж ее мамы Алексей Белов добрался к ним, теряя последние силы: «Лёлечка, прими меня, я умираю». «И мама взяла его – в голод-то! – преклоняется перед этим решением Галина Николаевна, деликатным молчанием обходя наверняка существовавшую мамину боль семейного разрыва и женскую обиду. – Он умер 31 декабря 1941 года. Мама с моей старшей сестрой Клавой завернули его в простыню, положили на санки и побрели на Смоленское кладбище. Это не близкий путь, примерно, одна остановка на метро. Но они-то шли пешком, да еще и тащили покойника. На кладбище уже не хоронили, некуда было. Мертвых оставляли у ограды, но документы, видимо, еще оформлялись. А 6 февраля умер его сын Валечка. И его дотащили в простынке на санках до кладбища. Потом мы узнали, что всех, кому здесь не хватило места, свезли на Пискаревское. Хоронили в траншеи. И мне, спустя годы, на Пискаревском кладбище показали именно ту, куда положили наших Беловых. Я назвала покойников, назвала даты их смерти, и, оказалось, что все тогда было зафиксировано».

...Известно, что если в декабре значительную часть умерших доставляло на кладбища население, то в январе это резко сократилось – у тяжело голодающих людей просто не было сил. Покойников стали подбрасывать к больницам, поликлиникам, вытаскивать на лестницы, во дворы, на улицы города. В своей книге «Повседневная жизнь блокадного Ленинграда» Сергей Яров приводит слова мальчика, которого никто не сменил в очереди за хлебом. Подросток говорит о смерти мамы: «Десять дней как померла. Сначала-то лежала со мной на койке, жалко ведь, а ныне от нее стало холодно. Ну на ночь я ее теперь приставляю к печке, все одно не топится, а днем опять кладу на койку». Трупы подолгу лежали не только в квартирах, но и на предприятиях, в учреждениях. Описан факт, когда в Публичной библиотеке тело одной из сотрудниц оставалось не погребенным около месяца. Организации и предприятия вывозили из города трупы умерших и, опасаясь, что на кладбищах их не примут, сваливали покойников поблизости. На Кременчугской улице у наружных дверей покойницкой Боткинской больницы ежедневно появлялась беспорядочная куча подброшенных трупов. Морги, построенные на спецплощадках, куда доставлялись трупы людей, погибших во время бомбардировок и артобстрелов, представляли жуткое зрелище. Здесь можно было видеть оторванные головы, ноги, руки, трупы женщин, крепко обнявших в агонии смерти убитых детей... Исполком Ленинградского горсовета 3 февраля 1942 года принял решение использовать под братскую могилу песчаный карьер на Богословском кладбище. Его заполнили за пять-шесть дней трупами 60 тысяч людей. Потом стали хоронить в бомбовых воронках вблизи кладбищ, а на северной окраине Серафимовского кладбища покойниками заполнили 18 так называемых волчьих ям, вырытых как противотанковые препятствия...

«В 1942 году слегла мама, – продолжает Галина Николаевна. – И она сказала Клаве: «Ты видишь, мы умираем. Иди в ополчение, лучше от пули погибнуть, чем от голода». В ополчении наша Клава, 18-летняя девчонка, сначала рыла окопы, а потом, когда Ладога стала, ее направили на Дорогу жизни. Здесь приходилось в лютый мороз дежурить у тех ледяных воронок, куда провалились машины, чтобы жуткую полынью благополучно миновали другие. Приходилось и ездить на большую землю за продовольствием в качестве сопровождающей». 

...Галина Николаевна показывает стопочку пожелтевших фронтовых писем. Листочки без конвертов – военное требование. Но ничего кроме трогательных личных слов цензура в этих письмах не могла прочитать. Удивительный, какой-то летящий каллиграфический почерк капитана и доныне хранит в 83 письмах его фронтовые чувства к юной девушке из блокадного Ленинграда. Увы, у капитана уже была семья на Украине, там остались четыре дочки. Но когда Клава забеременела, он пообещал признать ребенка, если родится мальчик. Родилась Ниночка, и ей после войны довелось повидаться со сводной по отцу сестрой... 

В 1942 же году маму, погибавшую от истощения, каким-то образом взяли в больницу. К счастью, жили они в коммунальной квартире, и мамина подруга тетя Валя замотала-закутала маленькую Галечку, привязала на видное место сверточек с документами и отправилась с ней в детский дом. Огромная тяжелая входная дверь оказалась не закрытой. Тетя Валя впихнула девочку и поторопилась скрыться. Надежда была только на то, что маленького подкидыша не выставят на мороз: детские дома были настолько переполнены, что с рук на руки детей у взрослых уже не принимали. Галина Николаевна помнит и эту тяжелую красивую дверь, и широкую лестницу, и зеркала от пола до потолка на лестничных площадках. Ее отмыли и надели платьице, которое показалось девочке очень красивым, ведь до этого она все время была постоянно  закутанной от холода, какие там платьица! И сама себе она тоже очень понравилась, посмотрев в зеркало: «Я улыбалась и корчила рожицы, так мне было в тот момент хорошо». Конечно, купание было забытым удовольствием. Дома водички хватало только попить. В детском доме она впервые в своей коротенькой военной жизни попробовала леденцового петушка на палочке. Почему-то именно ее однажды потихоньку подозвала дежурная и попросила принести кусочек хлебушка: «А я тебе конфетку дам. Только смотри, чтоб никто не видел!» И секретный обмен состоялся... 

Мама вышла из больницы и забрала дочку. В октябре 1943 года им удалось эвакуироваться в Рязань. Гале было уже четыре с половиной годика, и она до сих пор помнит свой страх разлучиться с мамой, потерять ее. По Ладоге плыли в лодке, вода была совсем близко. Ужас ребенка заметил солдатик и дал девочке кусочек сахара. Потом вокзал. На перроне мама посадила ее на кучу узлов и ушла за водой. Опять панический страх: «Я плачу, ору...» Приехали в деревню в Рязанской области. Их определили на постой к одинокой бабе Мане, которая почему-то всегда ругалась: «Я не помню от нее ласки». Им как беженцам выделили поросенка: «Я его так полюбила, но злые люди украли его из хлева». Удивляло, что в деревне вместо привычного городского асфальта повсюду была трава: «До сих пор помню эту траву. С мамой мы ходили за грибами, собирали опята. Деревню разделяла речка, которую мы переходили вброд». Местная детвора часто дразнила маленькую ленинградку: «Я была слабенькая, долго не заживали болячки по всему телу и во рту от цинги. До сих пор у меня сохранился шрам от блокадного нарыва на левой щеке...» Эту детскую жестокость можно понять и простить, а вот как принять циничное легкомыслие взрослого человека, нашего современника, который однажды, что называется, весело поздоровался с Галиной Николаевной: «Привет, привет, моя людоедочка!..» Вряд ли хотел обидеть и тем более оскорбить, но слово – не воробей...

Да, эту ужасную блокадную строчку не вычеркнешь из истории великого города. Да, немыслимый голод толкал некоторых на бесчеловечные поступки. Но мы ли судьи тем, поистине обезумевшим? Мы, в своей тупой, дарованной сытости, не испытавшие и тысячной доли того немыслимого ада? С бездумной легкостью вышвыривающие сегодня хлеб в грязь помоек? Не знающие истинной цены глотка воды?.. Про невыносимую анатомию блокадной жизни никто из нас не имеет права рассуждать с мерками сегодняшнего дня, рассуждать, как надо было вести себя, чтобы выжить и не потерять человеческого облика. Потому что в беспомощный против бомбежек и артиллерийских налетов город, город-мученик, лежащий в руинах, с истерзанными полумертвыми людьми – враг не вошел. Его не пустили опухшие и шатающиеся от голода и холода ленинградцы, выискивающие крошки еды, разучившиеся плакать и забывшие, что такое радость. Но оказавшиеся духовно сильнее запредельной реальности. Это те, кто помогал подняться упавшим, кто возвращал карточки потерявшим их, кто приносил горячую воду, согретую на буржуйках, сутками ждавшим поезда до Ладоги на промерзшем вокзале... Те, кому каждый шаг давался с усилием, превозмогавшим смертельное истощение. «Мне кажется, это все могли перенести только русские», – замечает моя собеседница. И продолжает: «Поверьте, я нигде этого не вычитала, как-то само пришло. Я нередко думала, почему же вооруженные и сытые фашисты не опрокинули наш слабый против них Ленинградский фронт? И вдруг поняла: ведь за спинами наших солдат остались в городе их матери, дети, родители. Разве можно было обречь их на поругание врагу, на растерзание? Ведь и мой отец защищал свою семью...»

...Каким же счастьем было возвращение в 1944 году в родной Ленинград после вынужденных скитаний! В 10-метровой комнате две кровати – на одной Галя с мамой, на другой Клава с Ниночкой: «Я с мамой валетиком спала до 23 лет». Продукты за окном. Уже не голодали. Еще действовала карточная система, но в магазинах стали появляться забытые довоенные продукты, различные консервы. «Вкуса многих из них я просто не знала, а вот вкус прибалтийского сливочного масла помню до сих пор. Соседка тетя Варя уговорила маму поехать за продуктами в Ригу. Привезли это масло, скатанное шаром, и шерсть. Мама стала вязать кофты на продажу. Этим и жили», – на этот раз, улыбаясь, вспоминает Галина Николаевна. Потому что остальное давалось нелегко: «В нашей семье не принято было вспоминать тяжелые военные годы. Слишком много горя досталось каждому. Да и сейчас нам, блокадникам, трудно выступать перед любой аудиторией, трудно говорить об этом. Хотя понимаем, что надо. Как-то один мальчик, пятиклассник, спросил меня, волновалась ли я перед выступлением? Ответила, что накануне всю ночь не спала. Когда мы, блокадники, собираемся вместе, никто не намерен говорить о пережитом. Радуемся встрече, обнимаемся. Но стоит кому-то или стихи про то время прочитать, или у кого-то невольно вырвется горестное слово, – все. Слезы удержать уже невозможно...» Пережившим блокадный ад никуда не деться от этой безжалостной, беззащитной и беспомощной памяти. Но они хорошо понимают, что сегодня и от них зависит будущее нашего прошлого...

Долгие послевоенные годы допускалось только продиктованное «сверху» хрестоматийное описание героизма и стойкости ленинградцев во время страшной народной драмы, и постепенно громкие слова со страниц учебников и книг вошли в привычку, стали обязательными высокопарными штампами на митингах, не трогающими сердце, не берущими за душу, хотя и были пусть официальной, но правдой. Однако постепенно зазвучала и другая правда – идущая из пережитого горя, из невозвратных потерь, невыносимая, не приукрашенная. Ее ростки все настойчивее пробивались сквозь идеологический асфальт. Этот процесс продолжается и в наши дни. Но до 1960 года сохранялась завеса молчания, и блокадники никак не заявляли о себе. Словно их и не было рядом с нами. Судьба Галины Николаевны Шаюк и ее семьи – не исключение. Как и судьбы многих детей, переживших блокаду. В их числе имена тех, кого хорошо знает страна.

Алиса Фрейндлих 1 сентября  пошла в первый класс 239-й школы на Исаакиевской площади, недалеко от их дома, а 8 сентября началась блокада. Чтобы выжить, варили даже столярный клей, заправляя его горчицей, сохранившейся из бабушкиных довоенных запасов. К началу войны Лидии Федосеевой-Шукшиной не исполнилось и трех лет, в их коммунальной квартире жили 40 человек. В 1941 году Илье Резнику было всего три года. С дедушкой и бабушкой жил в Ленинграде. Отец погиб на фронте в 1944 году. Иосиф Бродский родился в 1940 году. Вспоминал: «Мать тащит меня на санках по улицам, заваленным снегом. Вечер, лучи прожекторов шарят по небу. Мать протаскивает меня мимо пустой булочной. Это около Спасо-Преображенского собора, недалеко от нашего дома. Это и есть детство». Детские воспоминания Елена Образцова также связывала с блокадой Ленинграда. В 1940 году ей всего четыре года. А Ларисе Лужиной, когда началась блокада, было всего два годика. От голода умерли ее шестилетняя сестра и вернувшийся с фронта израненный отец. Бабушку убило осколком снаряда. Вся семья маленького Ильи Глазунова умерла на глазах у мальчика: в январе-феврале – дядя, потом папа, бабушка, тетя. Мама умерла в апреле 1942 года. Это всего лишь несколько судеб ленинградских ровесников Галины Николаевны, и как же удивительно они потом сложились! Словно по строчкам Марины Цветаевой: «За этот ад, за это бред пошли мне сад на склоне лет...»

Осталась в прошлом черная страница и в судьбе Галины Николаевны. Жизнь брала свое. В восьмом классе на встрече школ девочек и мальчиков (обучение тогда было раздельным) она познакомилась со своим будущим мужем. «Незабываемый город моей юности. Здесь я встретила Боречку, с которым была счастлива, а теперь вот уже 16 лет живу воспоминаниями о нем».

По настоянию мамы поступила в техникум связи, хотя мечтала совсем о другой профессии: «Фантазии у меня были другие, но мама выбрала для меня учебу поближе к дому». Страх разлуки никуда не делся...  

Муж стал военным, и его перевели в Одинцовский район. Сколько же было радости, когда получили свою первую квартиру в Голицыно-2! Сюда к ним приезжал свекор – человек, особо отмеченный свыше. Борис Фердинандович Бейкер. Сразу мелькает ассоциация с «шерлокхолмсовской» Бейкер-стрит. Но Борис Бейкер действительно родился в Англии, а когда, как и почему семья переехала в Советский Союз, остается тайной. Непостижимо, но морской офицер Бейкер выжил на Невском пятачке, прошел всю Великую Отечественную – до Кенигсберга. Свой первый орден Красной Звезды получил как военный медик. А ныне у его старшего внука бережно хранятся все его награды – три ордена Красной Звезды, орден боевого Красного Знамени, орден Великой Отечественной войны и орден Ленина. «Какая же молодость жестокая! – не удерживается Галина Николаевна. – Он, бывало, начнет рассказывать, а у нас все мимо ушей летело...»

Но о военной дороге свекра есть страницы в книге «Легендами овеянная», вышедшей в «Лениздате» в 1975 году. Теперь это дорогая реликвия его потомков. Хранится в семейном архиве и комсомольская путевка Галины Шаюк, которая свидетельствует, что она «изъявила добровольное желание» поехать на целину. 1956 год. Целый эшелон ленинградских студентов наполнен песнями и радостью: «Какие мы были веселые! Какие счастливые!» А ведь ехали эти счастливчики в товарных вагонах с трехъярусными полками. Вместо постелей – сено. Еда – хлеб и консервы, а на больших станциях – горячий (а часто уже остывший) обед на деревянных столах прямо на перроне. Неделя пути, а потом степь в Акмолинской области. Поселили в бывшем овечьем хлеву, но, основательно вычищенном. Спали на нарах с соломой. Когда по какой-то причине не приходила машина с едой, варили зерно. На целинных фотографиях – действительно счастливые молодые лица. И – красивые. Словно и не было никогда у этой юности  пережитого кошмара войны. 

Тоненькая, быстрая, приветливая: Галина Николаевна и старость несовместимы. Видимо, поэтому именно ей поручила Вера Михайловна Кудряшова списки блокадников по городу Одинцово. Она уезжала к старшей дочери в Ленинград и просто сказала: «Вот, будешь за меня». Непроизвольное решительное «Нет!» Галины Николаевны ничего не изменило. Она приняла списки, где тогда значилось более ста человек. «На сегодняшний день нас осталась половина». Удостоверения блокадника выдали только в 1990-1991 годах. «Я никому и не говорила, что я блокадница», – замечает Галина Николаевна. Сначала образовалась Ассоциация блокадников в Москве, а 25 апреля 1992 года произошло ее объединение с областью. Но в 1998 году москвичи приняли решение о разделении организации, и Подмосковье получило самостоятельный статус. По статистике, после 2000 года в областной организации числилось более 30 городов. В апреле 2007 года в город Одинцово поступил документ: «Московская областная общественная организация «Блокадники Ленинграда» направляет своего представителя – Шаюк Галину Николаевну для проведения организационной работы по созданию Одинцовской районной организации». Вот и ответ на вопросы «А почему, а кто вас избирал?»  

Одна из страниц ее, как официально говорят, трудовой деятельности – создание диспетчерской службы в российском Экспо-центре. На Красногвардейскую набережную столицы стали ездить на работу офицеры-отставники, завершившие службу в Одинцовском районе – «перетянула» их к себе. И коллектив, который тогда сформировался, не забыт в Экспо-центре и сегодня: «Мы в списках основателей диспетчерской службы, не было случая, чтобы нас не поздравили с 9 Мая, с Новым годом».

По сути, ее общественная деятельность сегодня – тоже диспетчерская служба. Во время нашего разговора несколько раз звонил телефон, и, судя по ответам Галины Николаевны, ее номер набирали именно блокадники. И она сразу становилась как-то особенно собранной, или сразу отвечая, или обещая перезвонить. В плане работы Одинцовской общественной организации на 2017 год – 32 пункта. Практически все они выполнены. Здесь и ряд выступлений во многих школах и детских садиках, и различные тематические мероприятия  в краеведческом музее, участие в эстафете «Салют Победе!» –  во всех 16 районных поселениях, трехдневная майская поездка в родной Ленинград, хотя и записано «в Санкт-Петербург». Общих денег у организации нет, и участники поездки с благодарностью приняли этот подарок от районной и городской администраций. «Галочкой» можно отметить и экскурсию по Большому театру, и посещение благотворительного концерта в «Геликон опера» в рамках традиционного салона «На берегах Невы», и подготовку экспозиции, посвященной подвигу блокадного Ленинграда в краеведческом музее. Увы, постоянного места для этих уникальных, собранных с большим трудом экспонатов нашим блокадникам не удалось получить. После завершения планового отрезка времени для ее обозрения, экспонаты ленинградцы разобрали по домам, чтобы сохранить. Они считают, что такая выставка – красноречивее и убедительнее многих слов, и надеются на ее возобновление. 

В 2004 году одинцовские блокадники стали сотрудничать с Николаем Романовичем Якушевым, а в 2008 году их организация вошла в Совет ветеранов войны, труда и правоохранительных органов, который он возглавляет и сегодня. 

К сожалению, среди нас все меньше и меньше тех, кто представляет беспримерное по своей жертвенности поколение. Но блокадники района, преодолев душевную боль, преодолев нежелание ворошить трагедию своего прошлого, записали свои воспоминания. На этих страницах навсегда останется правда, только правда и ничего кроме правды...