Высшая проба достоинства судьбы

«Справедливость держится на мальчиках – тех, кто никогда не постареет…»

(Из бардовской песни)

«Деточка, поднимайся, пора!» – тормошит Меланья своего четырехлетнего сынка Никиту. И когда не получается добудиться маленького незаменимого помощника большой семьи, берет мальчика на руки и выносит из амбара, из сладкого детского предрассветного сна. В амбаре к лету, когда запасов зерна почти не оставалось, все вычищено, вымыто, прохладно. И Никита со старшей сестрой перебирались сюда спать из нагретого за день душного дома.

Текст Тамара СЕМЁНОВА, фото Михаил БАШТАНЕНКО

Во дворе мальчика уже ждали гуси. Старые чинно стояли в сторонке, а малыши тут же бросались к нему, обступали, осторожно щипали за одежду, беспрерывно лопоча. «Радуются, ласкаются ко мне, а меня такое зло на них берет!» – вспоминает Никита Филиппович Николенко в день, когда почти завершилась неделя после его столетнего юбилея. Росточком Никита ненамного выше самого крупного в стаде гусака, но свое дело знает хорошо. Хворостинку в руку – и прямиком на семейную леваду пасти многочисленную гусиную команду. У отца было семь гектаров пашни, луг. Семья – восемь человек, и всем приходилось трудиться. Детям, а их было четверо, – по мере сил. А взрослым выпадало иной раз и сверх меры. Отец был основательным, крепким хозяином, и семья не бедствовала. А поскольку обходились Николенки только своим трудом, без батраков, то и причины раскулачить их не нашлось. В 1931 году глава семьи записался в колхоз, по-крестьянски мудро оценив, как поворачивается жизнь на селе…

…Днем, когда начинала подступать жара, босоногий пастушок серьезных умных птиц гнал их обратно домой. И часто – уже не по улице, а по тропочке на задах огородов. «Направляю главного гусака на эту узенькую стёжку, а за ним друг за другом послушно выстраивается все стадо. Так было ближе к дому. Всю дорогу гусята опять болтают, а старые, как и утром, солидно молчат. К закату мы снова в поле. Когда вечереет, собираемся обратно домой, и я подаю сигнал, что мы возвращаемся, – начинаю громко гудеть: «Гу-гу-гу!». И долетает, родные меня слышат».

Некому сегодня подать сигнал, некого окликнуть в том таком далеком родительском доме, где 3 апреля 1918 года появился на свет мальчик, которому было суждено прожить больше ста лет. Но столько любви дала ему семья, что и сегодня он резко замолкает, стараясь подавить перехватывавшие горло рыдания, когда вспоминает, что по легкомыслию молодости не привел в порядок в один из приездов на Полтавщину материнскую могилу, пошел туда налегке, а понадобилась хотя бы лопата… Что не вырвался проститься с родителями перед тем, как его взяли в армию… Никите Филипповичу дарованы какая-то особая интеллигентность,  деликатность и сдержанность, но упоминая об этих двух эпизодах, он выносит себе жесткий беспощадный вердикт: «Какой же я сукин сын, какой негодяй!..» Однако этот личный приговор безусловно и безоговорочно опровергает его достойная во всех отношениях, с честью прожитая жизнь. И многое множество тех, кто готов бы был, не задумываясь, свидетельствовать именно об этом.

После семи классов уехал из родного села Поповка в Харьков и поступил в школу ФЗУ при заводе «Серп и молот». До начала занятий с июня по сентябрь Никита подрабатывал в одном из совхозов под Харьковом – пас телят. После окончания ФЗУ остался работать на заводе. Сначала электросварщиком, потом мастером отдела технического контроля, мастером производственного обучения школы ФЗУ. Началась и активная комсомольская работа, в которой он стал признанным заводским лидером. Тогда же он получил и свое второе, комсомольское имя – Коля. И до сих пор многие знакомые зовут его именно так. С каким же энтузиазмом строила заводская молодежь новую жизнь, с какой же верой в высокие идеалы! Но при этом в 17 лет Коля Николенко столкнулся с горькой несправедливостью. На комсомольском активе города Харькова он, без оглядки на последствия, открыто заступился за девушек родного села, которых повадился «облюбовывать» один из районных комсомольских карьеристов, только что переведенный в руководство областной организации. Николенко бросил ему в лицо справедливое нелицеприятное обвинение. Товарищи его поддержали, но тот, кого вывели на чистую воду, не простил своего прилюдного позора, и вскоре Никиту-Колю объявили ни больше и ни меньше, а врагом народа. И повод нашелся – дедова мельница… С таким клеймом никуда не брали, но жизнь восстановила справедливость. На это раз в судьбу молодого парня вмешался действительно настоящий коммунист, который помог ему вернуться на «Серп и молот».

Никита планировал поступить в Харьковский университет на физико-математический факультет. Внимательно следил за политикой. Однажды ему удалось попасть на закрытую лекцию для Харьковского областного партийного руководства. Это было в мае 1939 года. Приехавший из Москвы лектор-международник в звании полковника начал такими словами: «Товарищи! В этом году осенью разгорится Вторая мировая война. Гитлер покорит всю Европу, покорит Англию, и только после этого нападет на СССР. А в августе того же 1939 года он возвращался из отпуска в Харьков. В Полтаве вышел на перрон и купил в киоске свежую газету «Правда» и был просто сражен сообщением о пакте Молотова-Риббентропа. «До этого вся наша пропаганда представляла фашистов, как чертей, а тут вдруг пакт о ненападении, и фашисты в одночасье стали нашими друзьями. Уму непостижимо!» – комментирует свое тогдашнее состояние Никита Филиппович. А с высоты прожитого дает другую оценку: «Сталин поступил правильно, вбил клин между Германией и Англией. Очень умный шаг». Когда началась Вторая мировая война, Верховный Совет нашей страны отменил отсрочку от военной службы, и Никита стал готовиться к армии. Его призвали в середине октября 1939 года. Из военкомата Сталинского района Харькова новобранцев строем повели на вокзал. Провожали Никиту две сестры, тоже жившие тогда в Харькове, и красавица Софья. «Моя большая любовь», – и в сто лет он не отказывается от первого глубокого юношеского чувства, бывшего взаимным. После прощания на вокзале отправление призывников по какой-то причине задержали. Никита заметил прогуливавшегося по перрону паренька и попросил его отвезти Софье записку, сообщить, что он еще в Харькове. По указанному адресу надо было ехать на трамвае и далековато. Можно только представить, как торопилась она обратно на вокзал, как он ждал ее, почти не надеясь на счастливый случай, доверив судьбу возможной встречи незнакомому парнишке. Никите и Софье посчастливилось пробыть вместе еще почти два часа. Перед разлукой навсегда…

От Харькова будущих солдат Великой Отечественной везли в товарняке. Ехали несколько суток, в основном ночью, опасаясь подрывных диверсий. Новобранца Никиту Николенко зачислили в учебный батальон 9-го пограничного отряда в Пскове. Великую Отечественную войну встретил буквально в пятистах метрах от границы с крайне враждебной Эстонией. Он уже был радистом и имел право выбирать помощника на свое боевое дежурство. В субботу, под роковое 22 июня 1941 года, решил взять радиста Витю Киселева. «Уж очень он красиво пел», – объясняет свой выбор Никита Филиппович. Особенно ему нравилась трогательная песня на стихи Беранже о печальной судьбе некогда знаменитой артистки, оказавшейся нищенкой на паперти. Всей душой вторил он словам «Подайте милостыню ей!». И разве мог предполагать, что вскоре наступят и для него безмерно трагические годы, когда только милосердие многих людей помогло ему выжить, выстоять и мужественно перенести кажущиеся сегодня немыслимыми испытания…

Когда буквально «взорвался» их головной на этом участке границы радиоэфир, ничего нельзя было понять – сплошной сумбур одновременных вызовов. Никита по коду врезался в эту сумятицу: «Всем молчать, слушать мою команду!» Скомандовал сообщать  зашифрованные данные по очереди. Нападение… бомбят… война… Вернулся с дежурства в казарму, а там уже полным ходом идет подготовка к эвакуации. Покинули городок Энсо, где базировались, ближе к вечеру. В тот же день Энсо был полностью сожжен…

Два месяца наши связисты-пограничники вели позиционные бои с финнами, но когда на помощь тем пришли немцы, силы оказались слишком неравными. Погранотряд, где воевал Николенко, был окружен. Их сильно бомбили, обстреливали минами. Спасали окопы, но потом последовал приказ окопы покинуть и выбираться из окружения. Двинулись, и тут рядом с Никитой грохнул взрыв: «В эту секунду все небо показалось мне огненным, и я потерял сознание. Очнулся, прикинул, что пролежал без памяти не один день. Рядом – никого…» Видимо, товарищи сочли его убитым, а в тот момент было не до убитых. Артиллерийская канонада слышалась вдалеке, и стало понятно, что финны прорвали нашу оборону, и линия фронта сильно продвинулась по нашей территории. И он без колебаний принял единственное возможное для себя решение: пробираться на восток к своим. По этой смертельно опасной дороге на 12-й или 13-й день пришлось переправляться через достаточно широкую полноводную реку. Никита соорудил небольшой плотик, разделся, приладил узел с одеждой и винтовку и отчалил. И был уже почти у другого берега, когда хлипкий плот запутался в водорослях и перевернулся. Утонула винтовка, унесло течением и одежду. Стал барахтаться и обнаружил себя. На берегу фашисты его схватили и голого повели в штаб. Кто-то из старших чинов, взглянув на необычного пленного, коротко приказал: «Накиньте на него шинель и расстреляйте в овраге». «Я понял эти слова. Первый шок у меня уже прошел, я смог взять себя в руки и спокойно ответил на своем, конечно, довольно паршивом немецком: «Мертвому шинель не нужна». Тот живо заинтересовался, где и зачем я учил этот язык. Я постарался объяснить, что в наших школах, в нашей стране с уважением относятся к немецкой культуре и литературе. Видимо, этот «реверанс» и спас мне жизнь. Мне дали шинель и направили в лагерь к финнам. Оказалось, что один из моих конвоиров, пожилой, владеет русским. Он печально заметил, что кругом такая природа, такая красота, а мы уничтожаем друг друга. На что я возразил, что не мы, а они начали войну. «Э, молодой человек, нас посылает закон». В такой полудружеской перепалке и дошли до финской части».

В лагере в прифронтовой зоне пленного русского определили помогать девушкам-финкам, обслуживающим войсковую часть. «Относились они ко мне по-доброму, но им, видимо, было любопытно, что скрывается за моим одичавшим в скитаниях обликом. Изможденный, заросший, я выглядел почти стариком. Девушки раздобыли где-то бритву и настояли, чтобы я побрился. Когда я после бритья умылся, они так удивленно восклицали, увидев, что я молодой симпатичный парень. Ненависть к врагам переполняла душу, но тогда я впервые осознал, что и в стане неприятеля есть простые хорошие люди. И не раз еще мне предоставлялась возможность убедиться в этом», – говорит Никита Филиппович.

Одно время его определили работать в одну из финских усадеб. Иногда по вечерам к хозяевам приходили гости. Среди них были и потомки русских эмигрантов, уехавших в Финляндию после революции. Они очень скучали по родине, расспрашивали Никиту о России, просили спеть русские песни. Его даже стали называть «Лаула Пойка» – поющий человек. Хотя пелось ему тогда совсем не радостно…

Однажды старшая дочь хозяина предупредила его, что скоро их небольшой лагерь переведут в более крупный, о котором шла молва как о лагере смерти. Это оказалось правдой.

Кстати, по статистике, в лагерях Финляндии погибло в процентном отношении  больше военнопленных, чем в германских лагерях. Николенко и лес валил, и камень дробил. Все же молодость давала силы. Но такая тоска порой брала! К нему присмотрелись подпольщики и стали тайком давать прочитать «Правду». Это происходило в лесу или на карьере, где было меньше соглядатаев. Каким-то образом главная газета родины появлялась в лагере. «Я никогда не видел лица того, кто приносил мне «Правду» – он обязательно скрывал его капюшоном», – замечает Никита Филиппович. Но доносчиков хватало, и лагерное начальство было в курсе, что время от времени среди заключенных появляется «красная» газета. Если донесут, что читал, – 25 ударов резиновой палкой. Пленных собирали, ставили скамью, виновного раздевали. Распластанному на скамье на спину клали тряпку, смоченную в крепком рассоле. Били так, что лопалась кожа. Перенес эту экзекуцию за «Правду» и Никита Николенко. Едва поднялся со скамьи, его тут же окружили свои, заслонили от палачей, чем-то помазали спину. Помогли добрести до барака, надели на него чистое белье и велели лежать под нарами и несколько дней не ходить на работу. Кто-то выходил вместо него под его номером.

Однажды рабочий день в лагере неожиданно объявили выходным и военнопленных собрали на площади. К ним вдохновенно обратился офицер так называемой Русской освободительной армии, армии Власова: «Господа военнопленные! Вы получите возможность полной свободы, если станете добровольцами нашей армии». Около двух тысяч лагерников выстроили в длинную очередь к пункту, где должны были записывать добровольцев. После наказания за «Правду» Николенко стал в лагере заметной личностью. «Подходит ко мне в очереди Вася Калугин: «Коля, какое твое мнение? Записываться или нет?» – Ответил ему: «У тебя своя голова на шее». Приходилось опасаться: а вдруг провокатор! Вася встал в очереди за мной, чтобы услышать, какое я приму решение. А потом еще человек десять переместились к нам». Когда очередь дошла до него, Никита отказался записываться добровольцем. Как потом узнал, он был первым, сказавшим «нет», и его примеру последовали те, кто встал в очередь за ним.

«У меня в лагере был товарищ – Ваня Назаренко из Запорожья. Мы поклялись помогать друг другу. Он был художником и ловко рисовал портреты охранников с фотографий на пропусках и получал за это некоторые преференции. Спрашивает меня: «Ты записался?» Узнав, что нет, назвал меня чудаком: «Пусть только дадут в руки оружие, я докажу, кто я такой!» Так он мотивировал свое согласие стать добровольцем в армии Власова. И мы разошлись. Навсегда».

Вспомнил Никита Филиппович и пожилого ленинградца. Тот работал в плену портным, и хотя тоже был под конвоем, но в несколько лучших условиях. «Я предполагал, что он был связан с подпольем, и не ошибся. Он спас меня, предупредив: «Будь осторожен, тебя приговорили казнить в карьере за то, что не записался». Чудом и на этот раз смерть миновала…

Когда было объявлено перемирие между Финляндией и Советским Союзом, и охранники перестали вмешиваться в лагерную жизнь, начался стихийный суд над провокаторами, над теми, кто за добавку к скудному пайку соглашался стать доносчиком и предателем.

Столкнуться с такими пришлось Никите Филипповичу и на родине после плена. Позади остались мучительные и долгие проверки, и его в числе 150 бывших военнопленных направили в совхоз «Семеновский» Уваровского (ныне Можайского) района: «Там ни одного живого человека, мертвое пространство. Только кирпичи от печей и кое-где уцелевшие деревья на усадьбах». Здесь на десяти тысячах гектарах земли предстояло создать подсобное хозяйство Министерства внутренних дел. Начинал электросварщиком, но толкового работника быстро заметили, и вскоре начальство доверило ему должность агента по снабжению, а через несколько лет Николенко стал  начальником отдела снабжения. Он занимал эту должность до 1954 года. В его ведомстве были и склады фуражного зерна. Тут и «подъехал» к Николенко ушлый малый, тоже из военнопленных, из одного с ним лагеря: «Давай потихоньку продадим тонны три зерна! У государства не убудет». Едва ли не вышвырнул его Никита Филиппович из своего закутка-кабинетика: «Идет 44-й год, а ты, негодяй!..» Но испугавшийся разоблачения предпринял в свою защиту беспроигрышный «ход конем» – состряпал донос. Дескать, в лагере был вместе с Николенко и сообщаю, что он всячески издевался над военнопленными. Но майор-чекист из Москвы Леонид Бокарев досконально разобрался, что донос – полная клевета. После того, как он смог доказать это, приехал в совхоз, завел Николенко в кабинет директора и один на один прочитал смертельно опасную в то время кляузу. «Меня трясло, – рассказывает Николай Филиппович. – Тем более что майор вынул из кобуры пистолет и положил его на стол. Я приготовился к тому, что он сейчас меня пристрелит без суда и следствия. Старался держаться, но по спине мурашки бегали. А майор вдруг обнял меня и рассмеялся с матерком, чтобы я теперь на всех положил… Оболгавший меня после этого исчез, не стало его в нашем совхозе».

Пришлось пережить и еще одну клевету. По просьбе секретаря парткома и директора местной школы выписал им хрома на кожаные пальто. Два видных человека – как отказать. А они в наглую снова с такой же просьбой: дескать, пойми нас, как мужик, хотелось бы и любовниц порадовать обновкой. Обложил «видных людей» по-русски, а те просигнализировали куда следует: «Достоверно известно, что в нашем поселке обнаружен шпион». Вскоре Николенко приехал в Москву в свое головное управление по делам и узнал, что разминулся с комиссией, которая поехала в их совхоз врагов народа выявлять. Вернулся домой ночью, и ему передают приказ директора при любых обстоятельствах разбудить его. Созвонились и тут же встретились в директорском кабинете. «Очень большая кляуза на тебя пришла в Москву, но ты не волнуйся, все хорошо», – поторопился успокоить Никиту Филипповича директор. Он поступил мудро, предложив высокопоставленным проверяющим прежде всего расспросить о Николенко рабочих. И ни одного плохого отзыва комиссия не услышала, Никиту Филипповича только хвалили и благодарили. Одного из авторов доноса – секретаря парткома – на экстренном заседании освободили от должности. 

Здесь же, в «Семеновском», Николенко один и безоружный задержал опасного преступника. Ходили слухи, что где-то в окрестностях скрывается убийца. Знали, кто он, и люди боялись выходить из домов, когда наступали сумерки. Когда Николенко увидел его поздно вечером вместе с дружком, тут же, не раздумывая ни секунды, закричал: «Стой!» Опасная парочка кинулась к лесу, Никита Филиппович – за ними. Догнал, сбил с ног убийцу, и, к счастью для Николенко, его попутчик не бросился на помощь, а скрылся в лесу. Скрутить преступника помогли проходившие мимо саперы. Оперативника, который был прикомандирован в совхоз выследить и задержать убийцу, нашли не сразу – за бутылкой в дружеской компании…    

О Николенко самые похвальные отзывы звучали на разных уровнях, и его «сосватали» в подведомственный Министерству госбезопасности совхоз «Первомайский» заместителем директора по хозяйственной части. Примерно в 30 километрах от аэропорта Внуково. А потом молва о его организаторских способностях и безупречной честности дошла и до высших кабинетов Госбезопасности, и Никиту Филипповича в 1959 году назначили заместителем директора в совхоз «Горки-2», относившийся к хозяйственному управлению министерства Госбезопасности. Его предшественником на этой должности был некий Петров. Через некоторое время директор совхоза, как бы между прочим, обронил: «Вот при Петрове у меня не переводились коньячок, дорогое винцо, хорошая закуска. А при вас, Никита Филиппович, ничего этого, знаете ли, нет». «Да и не будет, товарищ директор, ведь я защищаю вас от участия в злоупотреблениях», – дипломатично парировал недвусмысленный намек новый зам. Конечно, директор мечтал избавиться от такого принципиального коллеги, да уж больно высокое начальство назначило его сюда. Не стал, что говорится, плевать против ветра. А через некоторое время позиции Николенко еще больше упрочились – теперь в результате поддержки снизу. Никита Филиппович стал председателем рабочего комитета. В то время эта должность была равноценна директорской.

Поначалу рабочие даже зароптали: «Теперь защиты не жди, в профсоюзе высокое начальство». А через некоторое время за Николенко стали горой. Как и он за них. Вот только один пример из его шестилетнего рабочкомовского подвижничества. По решению никак не меньше, а Центрального комитета Коммунистической партии, в поселке Горки-2 началось большое жилищное строительство. Солидная столичная строительная организация завершала здесь пять пятиэтажек. Предстояло распределить 500 квартир, а это по закону была прямая обязанность рабочего комитета. Но и близкое и более отдаленное начальство тоже надеялось поучаствовать в соблазнительном разделе. «И тут столько полезло подлецов!» – даже сегодня Никита Филиппович не может удержаться от возмущения. Всем им он отказал строго по закону. Но за 25 квартир пришлось повоевать. «Заявка» на 15 квартир поступила от самого хозяина области. Еще 10 тот наметил выделить своему задушевному другу – председателю соседнего колхоза. Вместе со вторым секретарем райкома партии председатель областного исполкома (должность, равноценная нынешней губернаторской) приехали в совхоз «Горки-2» заручиться поддержкой его руководства. Не решился дать отказ директор, на сторону высоких «просителей» стал и струсивший решительного поступка партком. Заартачился только Николенко: «Это незаконное отчуждение!» Все зависело от позиции рабочего комитета. «Ясное дело, что ты настроишь людей против», – заявил Никите Филипповичу директор. «Нет, заранее мое мнение члены рабочего комитета знать не будут. Я его при вас напишу и заклею в конверт. Собирайте людей, пусть все будет, как требует закон!» Он прекрасно понимал, что персоны такого уровня просто не смогут пойти на поклон к рабочим. И действительно, разгневанное приезжее начальство, покидавшее совхоз «не солоно хлебавши», по пути к личным авто дало руководству хозяйства категоричный приказ: «Чтобы в течение десяти дней этого Фиделя здесь не было!» В результате квартиры получили только те, кто работал в совхозе. Однако надо было отчитаться наверх, что Николенко все же наказан, и ему объявили выговор по партийной линии – «За шумное проведение отчетно-выборного профсоюзного собрания». Без занесения в личное дело. «Строгача побоялись влепить!» – смеется Никита Филиппович. И «Фидель» отработал в рабочкоме еще два выборных срока…

Даже после перехода на работу в один из крупных НИИ в Москве (институт участвовал даже в космических программах), к Никите Филипповичу постоянно шли люди за советом и поддержкой. Его авторитет был непререкаем. И все знали, что помощь они получит конкретную. «Ты была у Николенко? – переспросила меня пожилая знакомая в поселке. – Какой же мужик золотой! Он моего Сашку из такой беды вытянул! Мы и квартиру благодаря ему получили».

Светлое, благодарное эхо у долгой и непростой жизни Никиты Филипповича Николенко. Ее невозможно пересказать ни в газете, ни даже в книге. Дольше века каждый день всходило и заходило солнце, расцветала черемуха весной, заливала листву недолговечным золотом осень. На его долю выпали все страшные беды, которые пришлось пережить за минувшее столетие родной земле, все ужасы, безумие, тупики и надежды. Многие годы в его жизни были безмерно трагичными, но он не потемнел душой. Небесный промысел отметил достоинство его судьбы золотом высшей пробы, и это невозможно оспорить.

 

Выражаем искреннюю признательность за добрые, сердечные слова всем, кто поздравил Никиту Филипповича Николенко с его 100-летним юбилеем. Особую благодарность хотим выразить представителям органов местной власти и прежде всего – Надежде Егоровне Исайкиной за их трогательное и торжественное поздравление, за необыкновенную щедрость, за постоянную заботу и внимание к ветеранам войны.

Низкий всем поклон!

Никита Филиппович и его семья